Бои на Одере

Василенко Михаил Абрамович,  участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза, Почётный  гражданин  города Благовещенска, родился 15 июня 1913 года в селе Винниково Михайловского района Амурской области в крестьянской семье.



Записями воспоминаний Михаила Абрамовича, некоторыми документами - Благодарностями от командования, наградными листами, фотографиями, боевыми листками -  с представителями добровольческого объединения "Патриот" Политехнического института  НовГУ поделилась проживающая в Великом Новгороде семья Героя. Начало его воспоминаний опубликовано на портале РВИО от 04.09.2015 (Путь от Волги до Одера).

Краткие биографические данные Героя.

В 1938 году, после окончания сельскохозяйственного техникума, Михаил Василенко был призван на службу в Красную Армию, учился в Хабаровском военно-политическом училище. С 1941 года находился на фронтах Великой Отечественной войны. Участвовал в сражении за Сталинград, в декабре 1942 года был тяжело ранен. В 1944 году окончил Марьинское артиллерийское училище. К 1945 году младший лейтенант Василенко командовал огневым взводом 1137-го лёгкого артиллерийского полка 169-й лёгкой артиллерийской бригады 14-й артиллерийской дивизии 6-го артиллерийского корпуса прорыва 5-й ударной армии 1-го Белорусского фронта.

Из воспоминаний М.А. Василенко.

"После пополнения боезапаса и горючего для "студебеккеров",  наш дивизион и весь полк перебросили на 80 километров вниз по течению Одера, ближе к городу Кюстрину. В этом направлении производился главный удар войск фронта. Сосредоточенная здесь группировка противника оказалась довольно многочисленной и сопротивлялась с особым упорством.


Кюстрин - крупный промышленный центр, расположенный по обеим сторонам реки и соединённый мостом с устроенными в нём шлюзами для регулировки уровня воды. Хотя с севера и юга от него наши войска форсировали Одер, Кюстрин ещё не был взят. Командование фронта  не хотело оставлять в тылу  большую группировку вражеских войск и начало штурм города.

Нашему полку, приданному пехотинцам, предстояло переправиться за Одер в нескольких километрах ниже по течению и обеспечить прорыв для расширения плацдарма и окружения города.

Ко времени подхода полка сапёры уже заканчивали строительство временного моста. Работали они в тяжелейших условиях, требующих большого  упорства и мужества, действительно по-геройски. На реке уже шёл лёд, место будущей переправы постоянно обстреливалось из орудий и миномётов.

После двухдневных приготовлений, в ночь, мы пошли на Одер. Наша батарея, с одним батальоном пехоты впереди, двигалась первой. За нами должны были идти другие подразделения, но едва мы прошли половину моста, как сзади ухнули тяжёлые взрывы. Только потом мы узнали, что фашисты пустили сверху плавучие мины. Наткнувшись на сваи, они взорвались, разрушив мост со стороны покинутого нами  берега.

Батарея и батальон оказались отрезанными от своих, среди темноты и холода ночи на узкой полоске берега. Здесь было тихо, но со стороны города слышалась артиллерийская стрельба, скороговорка крупнокалиберных пулемётов, автоматная трескотня. Это  наши войска продолжали штурм Кюстрина.

Пытаясь сориентироваться на местности, мы заметили, что уровень реки начал быстро подниматься. Вода заполнила лежащую впереди низинку, подобралась к машинам и пушкам. Определив самое высокое место на образовавшемся островке, мы перегнали туда орудия. Но вода продолжала стремительно прибывать, неся на островок ледяные глыбы, мусор, трупы, сломанные деревья.

"Откуда она прёт? - недоумевали солдаты, забираясь на кабины машин, на росшие по островку деревья. - Паводок не может прибывать так быстро".

"Это не паводок, - объяснил я. - Видимо, немцы открыли шлюзы, чтобы окончательно разрушить переправу".

Не знаю, чем бы всё кончилось для батареи, если бы вода так же быстро не спала. Скоро обмелела и низинка, но проехать через неё было невозможно. Дорогу загораживали льдины, завал из деревьев. Пришлось всем браться за расчистку проезда. Работали быстро. Все вымокли, а утро выдалось пасмурным, холодным, и только работа согревала бойцов.

Пока мы готовили проезд, вернулась разведка. Она сообщила, что  противник  впереди не обнаружен, но дальше, километрах в двух, видны укрепления, вспышки орудийных выстрелов. Видимо, немецкая батарея помогала огнём окружённым в городе войскам.

Продвигаясь вперёд, мы вывезли пушки за дамбу, укрыли их среди мелколесья в специально выкопанных нишах и хорошо замаскировали ветками деревьев и штакетником, взятым от стоявшего поблизости одинокого домика. Как обычно, впереди батареи перед ровной поляной окапывалась матушка-пехота. Не теряя времени, сапёры батальона заминировали середину поляны перед нашими позициями.


К обеду проснулся ветер. Он разогнал туман, прогнал сплошное покрывало из туч, моросящих мелким, надоедливым дождём. Проглянуло солнце, осветив слева от нас поля, а справа - небольшой перелесок. За ним виднелась тёмная линия шоссе, по которому в сторону города двигались машины с солдатами, танки, пушки. Очевидно, немецкое командование не жалело сил для спасения города, имевшего  большое стратегическое значение.

На нас никто не обращал внимания, никто не беспокоил, что нас очень удивляло. Только к вечеру мы увидели два  немецких танка, идущих на позицию батареи. Но они остановились, не дойдя до минного поля. Открыв башенные люки, два офицера долго рассматривали что-то позади нас, потом, поговорив, скрылись в башнях, и танки вернулись обратно.

Ночью командир пехотного батальона опять отправил разведку. Вернувшись перед утром, разведчики рассказали, что впереди нас расположено большое село, и в нём собрано много танков, машин, пехоты. Скопления войск отмечались и по флангам нашей позиции, а впереди и прямо получался невидимый коридор, оставленный как будто специально для продвижения наступающих войск.

"Мешок готовили, - усмехнувшись, заметил командир батальона. - Хотели пропустить и накрыть...  Но вот куда двинутся их танки, что стоят в деревне? Если на нас, то будет жарко".

Понять его обеспокоенность было нетрудно. Мы находились на чужой земле, на вражеском берегу, где гитлеровцы сконцентрировали большое количество техники и живой силы. По рации нам приказали держаться, сообщили, что переправа будет готова суток через двое, и обещали помочь огнём тяжёлых орудий. Мы назвали свои координаты.

Почти весь следующий день прошёл спокойно, но напряжение возрастало с каждым часом. Фронтовая тишина - это постоянный признак близкой грозы. И ожидание боя - самое мучительное, что может быть. Нервы натягиваются до предела. И порой бывает трудно сдержать желание  открыть стрельбу, вызвать противника на бой.

Так было и в тот раз. В пятом часу вечера к нашим позициям на большом ходу устремились, не снижая скорости, 4  немецких танка. Один хотел пересечь поляну и подорвался. Другие остановились, начали стрелять наугад, концентрируя огонь на стоящем неподалёку от батареи домике. Мы решили открыть стрельбу. Танки находились на близком расстоянии и представляли собой хорошую мишень. Все три загорелись после первых же выстрелов. Из них выбрались  пятеро оставшихся в живых танкистов. Подняв руки с белыми платками, они направились к окопам автоматчиков.

После допроса пленных положение прояснилось, но эта ясность нас не порадовала. Оказывается, гитлеровцы, считали переправу уничтоженной до того, как кто-то смог перебраться через реку. Это подтвердила и вчерашняя разведка из двух танков. И сегодня в ночь через занимаемый нами участок должны были направиться танки и понтонные машины. Командование группировки намеревалось переправить часть войск для удара во фланг наших частей, штурмующих город.

Судя по этим данным, батальон пехоты и наша единственная батарея оказались на самом фарватере вражеского наступления.


"Будем стоять, - коротко после разговора с батарейцами  подвёл итог коренастый сержант, армянин  Ашур Бабаев. Думаю, тут немцам к берегу не пройти".

Рассудительный, немногословный наводчик Илья Чукаев погладил ладонью ствол пушки, скользнул взглядом по ящикам со снарядами, спокойно и деловито заметил:

"Пока время есть, надо готовиться: орудия осадить в землю пониже, снаряды рассортировать, протереть их надо".

Поделившись  друг с другом последними сухарями, мы взялись за работу.

Приготовления оказались не напрасными. Вечером на береговую полосу и позицию батареи обрушился шквал артиллерийского и миномётного огня. Артподготовка, видимо,  проведённая на всякий случай, продолжалась около часа, но снаряды в основном рыли землю позади нас, не причиняя никакого вреда. И когда взрывы затихли, в густой темноте мы услышали слитый гул многих танковых  моторов. Гул приближался, рос, и скоро в свете ракет и отблесков недалёкого боя  мы увидели колонну идущих  на малой скорости танков.

Расчёты замерли в ожидании команды. Но прежде чем мы открыли стрельбу, раздались два взрыва. Это сработали установленные  нами мины. На них подорвались два немецких  танка. Они вспыхнули яркими факелами, освещая окрестность. В колонне произошло замешательство, и тут ударили наши пушки. Ещё две головных машины озарились пламенем. Поняв, что напоролись на засаду, фашисты начали маневрировать, отступили, торопясь уйти от освещённых мест.

" А ничего получилось, - кивнув в сторону горящих машин, улыбнулся командир орудия сержант Тароус. - Настоящий фейерверк".

"Погоди радоваться, - заметил орудийный мастер Озеров. - Знаю я их породу. Теперь не остановятся".

Через несколько минут гул послышался снова. Более мощный. Теперь на наши позиции шли около 40 танков, большая колонна понтонных машин.

"Ближе, ближе подпускай! - кричали наводчикам охваченные азартом боя командиры орудий. - Не смей стрелять без команды!"

Со стороны зрелище было не для слабонервных. Пушки молчали, затихла врытая в землю пехота. Лязгая гусеницами, ревя моторами, на нас двигалась стальная армада. И стоявший у первого орудия молоденький подносчик снарядов не выдержал, по-пластунски пополз от пушки. Ухватив солдата за воротник шинели, я подтянул его на положенное место и молча показал пистолет.

"Дура, - выругал солдата сержант. - Нам же ни назад, ни вперёд ходу  нет. К пушке поближе держись, она твоя защита".

Батарея ударила по танкам дружным залпом. И сразу всё смешалось, закрутилось в вихре смертельного боя. Пушки били безостановочно, вокруг рвались снаряды ответных танковых выстрелов. Впереди переплетались нити автоматных и пулемётных очередей: это пехота снимала  десант с танков и понтонных машин. Качалась под ногами земля, качался, ударяя тугими волнами, воздух. Вспышки выстрелов перемешивались  с косыми вспышками взрывов, и тогда свистели, разлетаясь во все стороны, осколки.

Иногда говорят, что на фронте, мол, только поначалу страшно, а потом привыкнешь. Ерунда! Никогда  не соглашусь с таким утверждением. На фронте, в бою, всегда страшно. И привыкнуть к движению сражения, к его звукам смерти невозможно. Особенно страшна для бойца нелепая смерть, смерть в самую напряжённую минуту, когда твоей помощи ждут товарищи. И вообще, как можно принимать за  нечто обычное собственную смерть?!

Говоря о привычке к страху, люди, наверное, имеют в виду уменьшение остроты впечатлений и переживаний после первого миномётного обстрела, первой бомбёжки, первой танковой атаки врага.

В первый раз всё воспринимается по-особенному. Это понятно. Раньше мало кто из нас  не падал на сырую, неровную и жёсткую землю с единственной мольбой: "Защити, укрой, спаси меня!", услышав пронзающий разум и сердце вой приближающихся снарядов, когда кажется, что каждый снаряд попадёт именно в тебя. Тут эти переживания  действительно острее острых.

Второй  раз всё покажется несколько проще. Третий обстрел человек встретит, как нечто знакомое. Но повторяю: ему всё равно будет страшно. Желание выжить вырвать из души невозможно. А оказаться на фронте убитым легко, особенно в моменты, когда  воздух беспрестанно сотрясается от разрывов, вспарывается пулями танковых пулемётов и осколками снарядов, за взрывами которых просто некогда проследить.

Бой разгорался, наше положение усложнялось. С непостижимым упорством гитлеровцы продолжали атаковать батарею. Подносчики взмокли, подавая бронепрожигающие снаряды. Уже больше десяти танков пылали на месте сражения, но остальные продолжали наступать.

И тогда с нашего берега ударили тяжёлые орудия. После корректировки они ударили ещё раз, ещё, ещё... Тяжёлые снаряды рвались в гуще колонны, некоторые попадали точно в танк. В воздух взлетали сорванные башни, изуродованные стволы пушек, катки и гусеницы, рвущиеся баки.

Не выдержав шквального огня, фашисты откатились назад. Но через некоторое время приказ командира-фанатика снова направил танки в атаку. Опять скороговоркой выстрелов их встретили пушки нашей батареи, опять несколько залпов сделали  орудия на другом берегу Одера.

До утра враг ещё четыре раза пытался прорваться к реке, но так и не прошёл.


На рассвете бой затих, и мы смогли оглядеться. Танковый снаряд повредил одно орудие, осколками убило двух и ранило трёх артиллеристов. Бронепрожигающих снарядов оставалось по несколько штук на пушку.

"Что будем делать, лейтенант? - спрашивали меня командиры орудий. - С таким  боезапасом нам воевать 5 минут".

"У нас есть выход, - вступил в разговор орудийный мастер сержант Озеров. - Давайте выворачивать взрыватели с осколочных снарядов, и будем лупить ими, как болванками".


Мысль Озерова поняли все. Осколочный снаряд без взрывателя терял своё назначение, превращался в мощную болванку. Удар ею с близкого расстояния мог нанести танку серьёзное повреждение. Но кто возьмётся выворачивать взрыватели? Одно неосторожное движение при такой работе могло выпустить адскую силу, спрятанную в стальной оболочке.

"Да я и выверну", - ответил на мой вопрос сержант.

Я давно знал Озерова, прошёл с ним много фронтовых дорог. Орудийный мастер, он хорошо знал своё дело, был храбр и выдержан, нередко исправлял повреждения пушек под огнём врага. Да и другого выхода у нас не было.

К окопу, вырытому подальше от батареи, перенесли ящики с осколочными снарядами и оставили Озерова одного. Замерев, вся батарея поглядывала в сторону окопа, представляя, что случится с товарищем, если грохнет взрыв. Но прошло пять минут, десять, пятнадцать... Потом мы увидели Озерова, поднявшегося из окопа. Смахивая с лица крупные капли пота, он облегчённо вздохнул, улыбнувшись, сказал:


"Можете стрелять... А мне теперь до ста лет жить".

Сержант уложился вовремя: через несколько минут началась новая атака. На позицию шло десятка два танков, за которыми темнели фигурки солдат. Батальон автоматчиков открыл по пехоте отсекающий огонь. Мы, подпуская танки ближе, молчали.

Первый выстрел сделало третье орудие. С ужасающим свистом болванка понеслась к цели, ударила в бок танка. У танка слетела гусеница, и он завертелся на месте. Добить неподвижную цель одним бронебойным снарядом было совсем не трудно.


Ободрённые успехом товарищей, открыли стрельбу расчёты других орудий. И опять, оставив на поле несколько машин, фашисты отступили.

Позже пленные танкисты спрашивали нас:

"Чем стреляешь, комрад? Почему после выстрела слышен такой страшный вой?"

Они думали, что у нас на вооружение поступили новые реактивные снаряды. А когда узнали правду, ничего не могли сказать, только удивлённо хлопали подпалёнными ресницами. Может, пытались представить, кто бы из них согласился на такую операцию по выворачиванию взрывателей.

Днём гитлеровцы ещё несколько раз атаковали нас, но, видно, без всякой надежды на успех, а потому не так упорно, как ночью. После отражения одной из атак с берега реки подошли разведчики. Они сообщили, что наши войска под обстрелом начали переправу и занимают участок с левого фланга батареи. Встреченный ими командир полка полковник Гриль, с которым мы воевали со времени формирования дивизии, передал батарее благодарность и обещал скоро пробраться к нам.

"Немцы!" - прерывая общую радость от такого сообщения, крикнул наблюдатель.

С автоматами в руках мы заняли оборону вокруг батареи. С левого фланга, где, судя по звукам, разгоралось сражение, на нас двигалась большая группа гитлеровцев. Шли они беспорядочной толпой. Некоторые после обстрела сразу бросали оружие и, подняв руки, продолжали шагать в нашу сторону. Другие строчили из автоматов, не зная куда, расчерчивая темноту пунктирными линиями трассирующих пуль. Отбиваясь от очумевших вояк у самих орудий, мы в эту ночь несколько раз схватывались врукопашную.

На рассвете бой утих. С левого фланга бойцы вели большие группы пленных. Это часть Кюстринской группировки, не дождавшись обещанной помощи и боясь повторения Сталинградского котла, сама пошла на прорыв. Но такое действие не изменило положения. Да и сами отчаявшиеся вояки, потерявшие надежду на спасение, больше думали о том, как выбраться живыми. Поэтому предпочитали быструю сдачу в плен.

К тому времени фашистское воинство было порядком деморализовано. Оно  уже не верило ни клятвенным заверениям Геббельса, ни самому фюреру, исходившему истерическими приказами и требованиями. Под ружьём большинство держалось из-за страха быть расстрелянными своими же  командирами, эссесовцами, душегубами из гестапо.

В то утро мы узнали, что ночью в одной из рукопашных схваток погиб наш  боевой командир полковник Гриль, Это была тяжёлая, горькая утрата. Замечательный человек и командир, полковник учил нас мужеству, выдержке, всегда убеждал в победном окончании невиданной по своей жестокости и сокрушительной силе войны. Как многие из нас, он ненавидел войну, бессмысленное уничтожение людей, гибнущих на полях сражений десятками тысяч, и очень мечтал о победе, о том дне, когда сможет добраться до логова главарей Третьего рейха, развязавших войну.

Собрав батарею, я сообщил о гибели полковника. Сняв шапки, солдаты и сержанты на минуту затихли в память о своём командире. На лицах парней из Белоруссии и Украины, с берегов Амура и Урала, из Казахстана и Армении - всех солдат, собранных в одну батарею с разных уголков нашей страны, я видел суровость и усталость людей, долго работавших с полной отдачей сил.

Опалённые огнём, вымазанные пороховой гарью и копотью, мокрые от дождей и пота, третьи сутки не спавшие и не евшие, они сражались, выполняя свой солдатский долг. Они думали только о победе над врагом на этом совсем небольшом клочке фронта, своим мужеством и стойкостью приближая нашу большую Победу.

Тишину скорбного молчания прервал предупреждающий крик сержанта Тароуса:

"Танки!"

Нет, даже в такие моменты война не давала забыть о себе. Расчёты бросились по местам. Я сам стал к первому орудию, укрытому около бурта картофеля. Все мы увидели медленно продвигающийся  вдоль линии фронта "тигр". Нас, хорошо укрытых и замаскированных, гитлеровские танкисты ещё не видели. Глянув а панораму, я понял, что и мы не можем поразить танк. Для направления выстрела не хватало разворота орудия. Тогда пушку выкатили из ниши. Но теперь прицел приходился в лобовую, непробиваемую часть. Наша пушка стояла на виду, а до "тигра" оставалось не более 200 метров.

"Приготовьте фаустпатрон!" - на всякий случай приказал я.

В это время танк немного отвернул влево, подставив бок, и я сделал выстрел. Снаряд попал по гусенице, "тигр" потерял ход. Его башня начала разворачиваться, крупнокалиберная пушка сделала первый выстрел, второй...  Мы укрылись в траншеях и окопах, но снаряды пролетали левее нас.

"У него же не хватает разворота башни, - догадался сержант Тароус. - Сейчас я его накрою".

Слова сержанта заглушил звук ещё одного выстрела. Снаряд попал в большой камень, лежавший на бурте картофеля, и взорвался, обдав нас сильным вихрем взрывной волны, раскидав расчёт в разные стороны. От сильного удара у меня из ушей пошла кровь. Я совсем  оглох, от звона в голове едва не потерял сознание. Даже выстрелов своей пушки не слышал. Только видел, как дёргалась она, немного откатываясь назад.  Это сержант Тароус сделал два выстрела последними бронебойными снарядами и поджёг "тигр".

Меня занесли в траншею, дали глотнуть воды, обмыли залитое кровью лицо. Видя вырванный из моей шапки клок ваты, все думали, что осколок ударил в голову, но, к счастью, он прошёл стороной.

Через час после уничтожения последнего танка, к позициям батареи подошли наши части. Я ничего не слышал, не мог говорить, но радость бывает и без слов понятна. Со слезами на глазах мы обнимали друг друга, в воздух летели шапки. Заросшие, осунувшиеся лица батарейцев светились улыбками.

Нам ещё не верилось, что страшный бой с его  диким напряжением уже окончен, что на маленьком плацдарме за Одером  мы не одни. Не верилось, что война опять в который раз отодвинулась от нас на несколько километров вперёд, за линию окопов батальона пехоты, за поляну и поле с черневшими на них, обгоревшими танками. Их насчитали более сорока. Двадцать два танка подбили артиллеристы батареи, остальные подорвались на минах, были уничтожены гранатами пехотинцев и огнём тяжёлой артиллерии.

Особое мужество, умение и героизм в том памятном для нас бою проявили орудийные расчёты сержантов Василия Тароуса, Ашура Бабаева, Серафима Реженкова, наводчики Александр Евздиков, Илья Чукаев, Леонид Перемотов, Иван Апанасевич, орудийный мастер сержант Озеров, многие другие члены расчётов и орудийной прислуги.

За удержание плацдарма и успешное сражение с танками все они были награждены орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны, Красной Звезды. Меня командование фронтом представило к присвоению звания Героя Советского Союза».

Материал подготовили к публикации Анастасия Семенцова, Ярослав Булгаков, Илона Симора.

Член Новгородского регионального отделения РВИО, председатель Совета по воспитательной работе Политехнического института НовГУ Булгакова А.Ф.

 

0 Комментариев