Детства и юности у нас не было

Члены добровольческого объединения «Патриот», студентки архитектурно-дизайнерского отделения Политехнического института НовГУ  Марина Белоусова и Валерия Мастюкова  встретились с представителем общественной организации «Дети войны», жительницей Холма Марией Петровной Машаровой.

«Я родилась в 1934 году, - вспоминала Мария Петровна, -  так что к началу войны мне  исполнилось 6 лет. 22-го июня 41-го года мы, дети, ходили собирать  цветы  на Глиняный ручей. Сейчас  на этом месте находится братское захоронение.

Неожиданно  услышали громкие крики, заметили, как  забегали, засуетились  взрослые. Мы  ещё ничего не понимали, ни о чём не догадывались.  Вернулись домой, увидели встревоженные лица родителей. Мать со слезами бросилась ко мне, стала обнимать,  прижимать к себе.

А дальше началось то, чего мы  ещё долго не могли постигнуть  своим детским  умом. Только со временем  пришло понимание  того страшного, что уже в первый день войны довелось пережить взрослым.

Старшие дочери отца  жили отдельно, а мы, младшие,  ещё оставались  с родителями,  в  мамином доме. Отец  был стар и болен, на фронт его не призывали. Поэтому нашей семье было немножко легче, чем многим другим.

Ещё до оккупации в умах и душах холмичан  поселился страх. Все боялись прихода  чужаков. Побросав дома, взяв только скот и самые  необходимые вещи, люди уходили в лес.

Сразу опустели целые улицы городка, где ещё  совсем недавно было весело,  шумно, и никогда не смолкал детский смех.

Многие, в том числе и мои родители, рыли в подвалах ямы, ставили  ящики и прятали в них имущество, запасы зерна, продуктов. Никто не знал, вернёмся ли  мы на прежнее место и сможем ли этим воспользоваться. Но ведь мы  заботились не только о себе, о своих близких  подумали тоже: вдруг кому-то  пригодится.

До сентября, мы жили в лесу в больших шалашах. Собирали грибы, ягоды, доили коров. Старшие мальчишки  часто наведывались в Холм, приносили с огородов картошку, муку. Разводили костры, варили еду, вместо хлеба пекли оладьи.  

С наступлением холодов взрослые всё чаще поговаривали о том, что  в лесу зимовать нельзя, надо возвращаться домой, хотя  со 2-го августа  в городе уже вовсю хозяйничали немцы, и никто не знал, что нас там ждёт.

Вернувшись,  мы обнаружили, что наш большой добротный дом сгорел дотла. Да и вся улица Карла Маркса была сплошным пепелищем.  Что делать, где остановиться? Всю нашу большую семью -  пятерых взрослых и пятерых детей, а также  родственников из Ленинграда – приютила  в своём маленьком домике  тётка Прасковья, мамина сестра.

Немецкие солдаты часто грабили мирное население, забирали свиней, овец, кур, даже молоко и овощи с огорода. Мне запомнился  такой случай: тётка только вышла из хлева с полным подойником молока, а проходящий мимо немец для куража выбил у нее из рук ведёрко и расхохотался. В тот вечер мы остались без молока.

Картошка в то лето,  к нашему  удивлению, выросла, хотя ухаживать за ней было некому. Сохранились также  спрятанные в ямах запасы зерна. Мы его мололи на жерновах, чтобы печь хлеб. В ту осень 41-го  года мы ещё не знали, что такое голод.

Поздней осенью у нас остановились на постой немецкие офицеры.  Разместились в зале-горнице, во дворе оставили 5 мотоциклов. В  нашем распоряжении  были крошечная спаленка, прихожая и место за печкой.

Но этот период запомнился мне относительно спокойным по сравнению с тем, что ждало нас впереди. Пока  в нашем доме квартировали  офицеры, солдаты  обходили его стороной,  никакого мародёрства не было. Офицеры были  людьми культурными. Иногда просили маму или тётку сварить им картошку, а взамен на тарелке отдавали нам печенье и шоколад.

Они  переживали за свои семьи, вспоминали оставшихся в Германии детей, иногда не сдерживая слёз. Ни один из них ни разу нас не обидел. Почти  каждый вечер кто-то из наших постояльцев не возвращался, видимо, гибли в боях. А однажды и вовсе не вернулся никто. Я  помню, как говорили взрослые, что  среди немцев были разные люди - одни хорошие, другие  злые.

Вскоре  Холм начали бомбить, особенно  часто бомбили деревянный  мост. Нас, детей, взрослые прятали в чулан. Там было темно и тепло, и нам, несмышлёным, казалось, что это место защитит нас от всех  бед.  

Старших, сестру и брата, немцы гоняли на работу – расчищать от снега аэродром. Оккупационная власть выдавала каждой семье один  раз в месяц пол-литра   растительного масла. Отец приносил его домой, и тогда нас угощали картошкой, покропленной маслом. Так было до конца 1941-го года.

А потом «хозяева» опять стали разбойничать. Как-то отец пошёл  навестить старших дочерей. Был сильный мороз, а он вернулся в одних портянках – валенки отобрали немцы.

Мимо нашего двора  часто водили пленных русских солдат. Взрослым под страхом смерти было строго-настрого запрещено к ним  даже приближаться. И мы, дети, подбрасывали пленным узелки с едой: картошку, яйца, хлеб.  Как-то раз я из подворотни высунула ручонку, чтоб бросить картофелину и тут же получила сильный удар  резиновой плёткой. Рука у меня долго болела.

В начале января 1942-го  стояли  сильные морозы, и в город всё чаще стали наведываться  партизаны. Они приходили за хлебом, тёплой одеждой и говорили, что нам  надо уходить из Холма,  потому что скоро начнутся  тяжёлые бои.

Однажды взрослые спрятали в подвале сбежавшего пленного, а потом, видимо, переправили его в партизанский отряд.  Больше мы его не видели.

И вот в крещенские морозы, как раз 19-го января, начался бой. Отец  быстро запряг лошадь, усадил нас в телегу. Мы сорвались с места и направились в деревню. Но только доехали до ближайшего  перекрёстка, как из  нашего дома вырвался  огромный  столб пламени. Кругом стало светло, как днём. Горели многие дома.

Со стороны  Клина надвигался бой. Немцы спрятались. Нам тоже надо было искать убежище. На  пути встретился  двухэтажный дом, в который набилось много народу, мы в том числе.  И так в тесноте мы сидели почти 5 суток.  

Взрослые в хлеву доили коров, поили молоком малышей, а дети постарше голодали вместе со взрослыми. Мужчины и мальчишки сутками караулили дом, но  всё равно не уследили - его успели поджечь со всех сторон. Начался  настоящий ад.

Ясно помню картину: кругом взрывы, пламя, гул, крики людей. Светло от разрывов снарядов и бомб, от горящего дома. Мама бросает со второго этажа  старшему сыну моего завёрнутого в одеяло младшего брата. Не знаю, поймал он его или малыш упал в рыхлый снег, но всё обошлось. Отец в это время успел в другую дверь вытащить  остальных  детей. Дальше по снегу мы поползли от дома куда-то далеко в сторону огородов.

Наткнулись на  старую баню. Дверь была открыта, и людей  туда набилось много. Тут появились лыжники в белом, это наши. Они сказали, что надо пробираться в место расположения воинской части. Несколько сот метров дались нелегко. Но все остались живы.

Мы опять оказались в каком-то  хлеву. Уцелевший  дом и надворные постройки были целиком заняты ранеными. В хлеву тоже не оставалось свободного места, но нас  туда  как-то втиснули и накормили. Где-то на дороге стоял большой немецкий обоз с тёплой одеждой, взрослые приносили  оттуда  нужные  нам вещи и одеяла.

Вскоре командир сообщил, что отстоять Холм не удастся, надо уходить. Стрельба и бомбёжка продолжались. Мы уходили всё дальше от города. Наконец в одной из  деревень  Поддорского района  остановились до весны, а весной даже успели посадить огород.

Но всё же  наши  родные решили  возвращаться домой. Переправились через Ловать, добрались до Пурыгина. Брат пошёл в военкомат, и его взяли на фронт. Погиб он сразу же под Демянском, уйдя в разведку.

А нас отправили в Калининскую область. Там всех беженцев распределяли по колхозам. Мы попали в деревню Топорищево Романовского района. И здесь остались до 1944-го года. Когда из газет узнали об освобождении Холма, отправились домой.

Об этом горько и больно вспоминать даже сейчас, спустя десятилетия. Вернулись мы к полной разрухе. Вот тут по-настоящему узнали, что такое голод. В детской голове была одна- единственная мечта: как бы досыта поесть хлеба.

Кругом  были трупы, мухи, зловоние, нечистоты. И ни одного уцелевшего дома в  некогда цветущем городке! Только десятки землянок, которыми был изрыт весь берег реки. Немцы - люди аккуратные. Землянки были построены добротно, имелись  печурки и кое-где даже запасы еды. Стали разрывать ямы, где в начале войны  были припрятаны одежда и продукты.

В первом же  построенном доме разместились школа, пекарня, горсовет. Я окончила  второй  класс, а дальше учиться не смогла. Надо было  ходить в  школу в деревню Городецкое, но у меня  не было даже лаптей.

Пришла  новая беда. Ещё до конца войны, в  марте 1945 году, умер отец. Помню, мама в то время ходила  в Локню получать по карточкам зерно. Мёртвый отец лежал в другой землянке с 25 марта по 4 апреля. Потом вернулась мама, и его похоронили.  Да и хоронить-то было не в чём, сделали кое-как гроб из фанеры.

Жизнь наша стала тяжелейшей. Мама в одиночку не могла прокормить такую ораву детей, и мы голодали.

Словом, не было у нас детства и юности, да и  дальнейшая жизнь складывалась нелегко. Вплоть до 1953-го   мы жили  всё в той же землянке, которую отыскал отец.

А потом наша бедная мама как-то изловчилась, и вместо разобранной землянки  у нас появился  крошечный домишко. Вот так и жили. Никому такого испытания не пожелаешь, даже лютому врагу.

И всё же я сумела окончить сначала семилетку, потом  старшие классы, но уже  в вечерней школе. В 16 лет поступила на работу в метеостанцию и заочно окончила Мытищинский гидрометеорологический техникум. 17 лет проработала на метеостанции. Обзавелась семьёй, родила и воспитала двоих сыновей. В  45 лет ушёл из жизни муж, а через год – 19-летний сын Коля, студент-первокурсник. Остался старший сын Александр, у которого появилась своя семья. Я  помогла вырастить  внуков, Юлю и Мишу, в которых души не чаю.

В 1967 году перешла на работу в совхоз «Холмский». Сначала работала на автозаправке, потом, окончив заочно ещё один техникум, получила диплом бухгалтера и стала работать  в бухгалтерии.  Так в совхозе  и доработала до пенсии,  мой трудовой стаж  - 43 года.

Была я  активной комсомолкой, членом бюро комсомола.  В то далёкое,  послевоенное время мы делали  много общественно полезного. Трудно было жить, но интересно.

На судьбу свою не обижаюсь, вроде бы всё сложилось. У меня хорошие и заботливые сын и невестка, добрые внуки. В общем-то, всего хватает. Одно обидно: сейчас часто слышим слова: «дети войны», «опалённые войной»…  Разве  к нам они не относятся?

У нас не было детства, родительской ласки, даже крыши над головой. Не было у нас и юности,  только труд да труд. И всё же  мы выстояли, выжили,  вырастили детей, сохранили страну. Целое поколение  будто   забыто государством! Нам довелось испить не меньшую чашу страданий, чем угнанным в Германию или Прибалтику. Они имеют хоть какие-то льготы, а мы нет».

Воспоминания записали  Марина Белоусова и Валерия Мастюкова. Фото Марины Белоусовой.

Прощаясь с гостеприимной хозяйкой,  Валерия Мастюкова подарила  ей свою графическую работу «Новгородский сувенир».

Член Новгородского регионального отделения РВИО, председатель Совета по воспитательной работе Политехнического института НовГУ Булгакова А.Ф.

0 Комментариев