«Дать руку кому-то не может быть поздно…» Евгений Евтушенко

В течение сорока последних лет Заслуженная артистка России, малолетняя узница фашистского концлагеря Любовь Михайловна Коликова никому, даже своим близким, не рассказывала о том, что ей довелось пережить в годы войны. Вот и теперь, спустя более 70 лет, она не может  без слёз вспоминать о своём военном детстве.

Любовь Михайловна родилась 12 марта 1929 года в Ленинграде. Всю свою жизнь она с  огромной любовью и благодарностью  вспоминает воспитавшую её бабушку, выпускницу Смольного института благородных девиц:

«На свет я появилась очень маленькой и очень слабенькой. Врачи не надеялись, что я протяну больше 2-3 лет.  А я до сих пор живу, и живу, только благодаря своей бабушке, которой, можно сказать, подбросили новорождённую внучку. Она меня вылечила, вырастила, дала хорошее воспитание.

После революции бабушка работала в Смольном, была старшей стенографисткой-машинисткой. Таких опытных специалистов было мало. Она выполняла  самую сложную и ответственную  работу,  её уважали и ценили.

 Мы дружили с Кировым. Хорошо помню, как он, встретив меня в коридоре, хватал на руки, высоко подбрасывал, называл  Люленькой.  А я его обнимала, целовала, смеялась и испытывала счастье невероятное. Кирова любили все ленинградцы и, конечно, хотели, чтобы он был в стране первым  лицом.

Помню, как Сергея Мироновича  убили, и как мы его провожали в последний путь. Ленинградцы хотели захоронить его в родном городе, но Сталин решил по-другому, и  урна с прахом Кирова  6 декабря  1934 года была помещена в Кремлёвской стене на Красной площади  в столице.

Я была маленькой девочкой, но помню, что люди  шёпотом поговаривали, будто Сталин боялся популярности Кирова  и надеялся, что так его в Ленинграде скорее забудут, а, может, он сам  постарался убрать соперника. Я не знаю, как было на самом деле, но тогда в городе ходили такие слухи.

Мне кажется, что сейчас о Кирове очень редко пишут. Меня  это удивляет и огорчает, потому что такой замечательный человек заслужил, чтобы о нём помнили. Прошло много лет, и новые поколения могут и вовсе о нём  не знать, а это несправедливо.

Так начиналась моя жизнь. Киров разрешил бабушке брать меня  с собой на работу. Там, в кабинете, стоял высокий-высокий стол с очень высокими ножками, а под столом стояла маленькая скамеечка, которая была мне вместо стола. На табуретке лежали  тетрадки, листочки, цветные карандаши. Это моя игровая комната.

Я и сейчас-то невысокого роста – всего 155 см, а тогда и вовсе была крохой, от горшка два вершка. Я благодарна своей матери, которая меня родила, но исключила из своей жизни. Если бы я осталась с ней, то, как предрекали в роддоме, действительно прожила бы 2-3 года. Бабушка со мной изрядно помучилась. Даже не знаю, как ей удалось вытащить меня в жизнь».

20 июня 41-го года бабушка, как и в предыдущие годы,  отправила  свою 12-летнюю внучку вместе с  соседкой  и её детьми на летние каникулы в псковскую деревню. Бабушке нравилось, что Люба всегда возвращалась домой  бодрой, весёлой, хорошо отдохнувшей, как она говорила, «со сверкающими глазками».

Приехали на дачу, а уже через день, 22-го июня, псковичи, как и вся страна, узнали о начале войны с Германией. Но никто, по словам Любови Михайловны, поначалу  даже не охнул! В деревне решили:

«Всё будет, как с финнами. Мы их, врагов, даже не видели. Так и с этими будет»

Немецкое наступление было стремительным. В первые дни люди не получали достоверной информации, поэтому верили, что враг будет остановлен у западной границы. Однако положение было очень серьёзным. Началась мобилизация военнообязанных.

Первые сведения о войне псковичи получили от беженцев из Белоруссии и Прибалтики. Они имели ужасный вид. У многих не было верхней одежды, обуви, документов. Люди покидали свои дома внезапно, не собрав даже необходимых вещей.

Спустя 16 дней после начала Великой Отечественной войны, немецкие войска заняли Псков. Город был сдан практически без боя. Это стало результатов просчётов и ошибок, свойственных первому периоду войны.

Над псковской землёй нависла долгая ночь неволи. Особенно незащищённой от врага оказалась деревня. Если горожане могли  вовремя уйти вместе с отступающей армией, то жители деревень часто  узнавали о случившемся  от самих завоевателей, которые неожиданно появлялись в деревнях, сгоняли людей на собрания и объявляли об установлении «нового порядка».

Немецкая администрация старалась внушить людям страх и отбить у них всякую охоту к сопротивлению. Уже в августе по всей оккупированной территории распространились приказы, в которых местному населению предписывалось отныне жить по немецким законам. За их невыполнение следовало наказание: каторжная тюрьма или расстрел.

Вот как вспоминает Любовь Михайловна первые недели войны:

«Немцы шли очень быстро. Наши войска, измученные, подавленные, отступали вглубь страны. Легкораненые несли тяжелораненых.

Председатель колхоза обратился к замполиту уходящей части:

 «Скажите правду. Если мы отступаем, то у нас есть три подводы с лошадьми. Мы погрузим на них раненых, еду и одежду, быстро соберёмся и пойдём вместе с вами».

Но замполит заверил, что советские войска не отступают, а отходят в сторону Ленинграда, на заранее отведённые рубежи.

Через два дня председатель почувствовал  неладное. Верхом на коне поскакал на станцию возле деревни Ореховцы Гдовского района, в 240 км от Ленинграда. Узнал, что наши отступают, вернулся назад и коротко приказал: «Немедленно собирайтесь!»

Сколько людей можно было спасти, если бы власти не скрывали от нас правду! Мы не успели оглянуться, как уже в июле оказались в зоне оккупации. 

 Мы направились в сторону Ленинграда и уже прошли  пешком значительную часть пути. Две ночи провели в лесу. Малышей прятали под телегами, хотя было жарко, и дождя не предвиделось. Потом оказалось, что не зря. На вторую ночь раздались автоматные очереди.

 Оказалось, что в деревне нашёлся предатель. Его назначили старостой, дали справку с немецкой печатью. Нас перехватили и погнали назад. Мы трое суток ничего не ели и буквально валились с ног от усталости.

А вскоре начались массовые казни. Нашёлся повод - партизаны уничтожили грузовик с карателями и двух немцев-мотоциклистов. Немцы за это сожгли две соседние деревни вместе с людьми. Нас ожидала такая же участь.

В один из дней всех деревенских мужиков  расстреляли. Женщин и детей заперли в пустой конюшне. Вокруг конюшни поставили пулемёты. Рядом встали автоматчики.

В деревне были две учительницы. Одну, коммунистку, расстреляли сразу, а вторую, беспартийную, привели и бросили в конюшню. Она знала немецкий язык и переводила нам всё, что говорили немцы. О том, что нас собирается сжечь, сказала  шёпотом только взрослым. Но дети услышали. Установилась звенящая тишина. Никто не плакал, не кричал. Мы уже знали, что, если будем просить о помощи, то сразу получим пулю в лоб.

Конюшню обложили соломой, подожгли сначала с одной стороны, потом – с другой. Мы буквально окаменели. Через щели между брёвнами увидели, как во двор ворвался «виллис». Из него выпрыгнул маленький, толстенький немец, и начал кричать своим подчинённым, что, мол, не для того они сюда  пришли, чтобы всех уничтожить, а, наоборот, чтобы спасти от большевистского рабства. Не знаю, что это было – акция устрашения или действительно встретился наивный, добрый человек.

Широкие двери конюшни открыли. Я выскочила предпоследней, а на мальчика, который бежал за мной, обрушилась горящая крыша. Выскочить он не успел, придавило балкой.

Мы побежали в деревню к пылающим домам. Уцелели только дом старосты и ещё два-три дома рядом, потому что их поливали водой. Нас распределили по этим домам. Там и поселились. Кучей.

Так мы жили в оккупации. Продолжались расстрелы, появились виселицы. До сих пор не могу спокойно об этом говорить, хотя пора бы привыкнуть. Мы, дети, из чердачных окошек смотрели, как вешают и расстреливают. Слава богу, немцы не догадались искать нас по чердакам. А, может, просто не хотели тратить на нас время.

Хозяйка заставляла меня просить милостыню. С коробом за спиной я просила у людей корочку хлеба, немного молока. Делать это я не умела, стеснялась и приносила в коробе на донышке, а хозяйка считала, что я сама всё съедаю, и постоянно меня ругала.

Я сбежала от неё, стала ходить по сожжённым деревням, попрошайничать.  Добрые люди давали, что могли, но многие сами ничего не имели.

Как-то зашла в одну деревню, чувствую, что вот-вот потеряю сознание от голода. Увидела красивый дом с наличниками. Оттуда запахло свежим хлебом. У меня всё поплыло перед глазами. Я, как заворожённая, поднялась на крыльцо, открыла дверь. А там огромный, длинный стол, на столе –  ещё горячий  хлеб и мои любимые лепёшки. Окликнула хозяев, но никто не отозвался.

Я раньше никогда не воровала, а тут не удержалась. Подошла к столу и крайнюю лепёшечку незаметно подвинула к себе. Осторожно взяла её и начала спускаться вниз по лестнице.

Вдруг на меня  сверху посыпались удары.  Ведь подсказывало сердце – не надо идти, но не удержалась, пошла, а это, оказывается, был дом местного старосты.

Спасли меня две женщины, две сестры. Целую неделю они возились со мной. Их родственник работал неподалёку на маслозаводе, где хозяйничали немцы. Женщины собирали поскрёбыши с бумаги, приносили корочки хлеба. Сами голодали, но меня выходили. А когда я встала на ноги, сказали: «Любочка, иди на Гдов. Там  детский дом, и комендант  хороший, хоть и немец».

 Так я и сделала. Немецкий полковник был худым, высоким,  нос с горбинкой, а глаза  ясные, синие. Этого человека я запомнила на всю жизнь, звали его Отто Лизер.

 До революции он учился в Петербурге и очень хорошо говорил по-русски. Немецкий комендант Гдова  создал детский дом для ленинградских детей, которые остались сиротами и бродяжничали по окрестным деревням. Он выделил 2 дома: в одном  жили дети, в другом был санузел. Нашёл медсестру. В общем, создал условия  для нашего выживания. Очень добрый был человек. Приходил в детский дом со своей «свитой», приносил гостинцы. 

Только благодаря коменданту, некоторые из нас остались живы. В наказание за то, что он по-доброму относился к русским, его потом отправили на Восточный фронт, и,  возможно, на смерть.

После войны, в 50-е годы, я  села писать письмо в Германию,  хотела    найти Отто Лизера и поблагодарить его от имени  спасённых им детей. Но моя мама, фанатичная партийка,  постоянно за мной подсматривала. Она  увидела письмо, порвала его и  устроила скандал: «Ты хочешь, чтобы меня из партии выгнали?».

 Однажды я ей задала вопрос: «А что такого хорошего для нашей страны  сделал Карл Маркс, чтобы  всей страной его  так благодарить?»  Мать от ярости прямо задохнулась. Как я, её дочь, осмелилась задать такой крамольный вопрос?!

Был в моей биографии  такой эпизод. Вызвали  меня как-то в обком партии, в наш большой дом. Тогда я была много моложе, и меня все называли Любочкой. Сказали: «Любочка, тебе исполнилось 27 лет. Твоя комсомолия на излёте. Почему ты не пишешь заявление в партию? Пиши». Я растерялась, не знала, что ответить. Просто так,  прямо в глаза взять и отказаться – значит, действительно можно подвести  мать.

Заявление в партию  я не хотела подавать по очень простой причине. Я наблюдала в театре двух слишком горячих партиек. Их доносы друг на друга, их склоки мне навсегда запомнились. Среди членов партии было немало подлецов, откровенных карьеристов. Я с молодости была членом худсовета и по линии комсомола наслушалась всего. Я  расхрабрилась и сказала решительно:

«Не надо, не просите, не подам».

И не вступила в партию, сколько меня ни уговаривали. А комсомолкой я была очень активной: Коликова туда, Коликова сюда, везде успевала. Так что коммунисткой я не стала и ничуть об этом не жалею.

Опять  возвращаюсь к немецкому полковнику. Уже через много лет, после смерти мамы в 1964 году, искать Отто Лизера было поздно. Он был ровесником моей бабушки, а, может, чуть-чуть постарше. Возможно, его уже и на свете не было.  Многих из нас спас Отто Лизер. К настоящему времени некоторые  бывшие детдомовцы уже ушли из жизни.

А вот Надя Фрибус (кажется, так пишется её фамилия) до сих пор живёт под Новгородом, в посёлке  Пролетарий. В 1985 году  она шла по городу и увидела меня на афише. Надя сразу узнала меня, хотя прошло 40 лет. После спектакля  она выскочила с цветами прямо на сцену: «Любочка, ты меня узнаёшь?». Я её тоже сразу узнала. Она и в войну была мне по плечо, маленькая, худенькая, с «заячьей губой». Мы опять вспоминали войну и сожалели, что полковник Лизер так и не узнал о том, что мы его помним».

(Продолжение следует.)

Воспоминания записали представители добровольческого объединения «Патриот» Политехнического института НовГУ Анастасия Семенцова и Ярослав Булгаков.

Член Новгородского регионального отделения РВИО, председатель Совета по воспитательной работе Политехнического института НовГУ Булгакова А.Ф.

0 Комментариев